Подкатегория: без секса
Всем тем, кто знает, что Любовь во всех горах, во всех Мирах не промахивается и что она всегда попадает в цель (хоть дважды, хоть трижды), посвящает автор эту незамысловатую вещицу, наполнив её немудрёными истинами.
"Мы играем, во что захотим. Мы упали - и летим, и летим... А куда, не знаем! До поры, до поры. Мы слепые по законам игры. Послушай: ветер свистит атональный мотив, Ветер назойлив, ветер игрив. Он целует меня! Он кусает меня! А тем, кто сам, добровольно падает в ад, Добрые ангелы не причинят Никакого вреда никогда! Глупые ангелы... никогда, никогда!"
"Нисхождение". Глеб Самойлов, "Агата Кристи". Альбом "Позорная Звезда"
***
Точно, сверху, - сверху и чуть сзади. Подпустили и пропустили. Мда, близко очередь легла. Ну, сука, сказал же козлам горным, - проверьте! Уй-й! Чуть не зацепило, сука. Блядь, полный рот дряни какой-то, листья, ещё чего-то. Хорошо бы, гусеница какая-нибудь, или, там, жучок-паучок, тоже ништяк. Сколько ж мы не жрали? Ну, нормально мы не жрали, наверное, месяца где-то, два, наверное, а так-то, - так-то, с позавчера. Блядь, да у них там, что - склад, что ли?! Сука, патронов нихуя не жалко! Эх, у меня два рожка, полных - это тридцать да тридцать, шестьдесят что ли. Докатился, блядь, сосчитать не могу. И в "калаше" с треть примерно, - кстати, надо бы магазин перекинуть. Хуй там. Рожки у меня в "лифчике", и так мне сейчас удобно на них лежать. А вот гранату в подствольник, это я очень даже запросто.- Командир, там "гасконцев" трое, - громко шепчет Славка, - и сто процентов я уверен, два хохла этих, что позавчера от нас. Блядь! Камень сечёт, курва, всё в башку летит! У-у.
- Говорил же, возьми каску. Ты откуда знаешь, что гвардейцев трое?
- Во, затихли. Знаю. Они впереди шли, я ещё вчера про след тебе говорил, вот, а нас просекли, что мы им в затылок дышим, и ложбинкой на скалу, повыше вышли. И сбоку получилось. Это, командир, называется "обходной манёвр".
- Теоретик. И стратег ещё. И ещё - самая-самая моя Любовь, - последние слова я шепчу совсем тихо, но так всё же, чтобы Славка услышал, это ему всегда нравится, а сейчас и подавно.
- Ну. Это всё я. Чему-то Дед учит, чему-то - ты. Уй! Суки неметкие, голову же не подними. Что делать-то будем, надоело валяться: ни поссать, ни посрать.
- Чем ты срать собрался, интересно мне, - сквозь зубы ворчу я, ведь эти сверху опять в три ствола заработали, по смене они там, что ли, а сам соображаю, что же нам, и в самом деле, делать-то. - Славка, какого хуя не проверили, ясно же было сказано, чтобы Валид с Артуром поверху прошли, - так нет, спереди попёрлись.
- Ну как, авангард ведь. Ладно, чо уж теперь.
- Ну да, теперь-то Валиду с Артуром всё до винта. А ещё теперь вот что. Гамаев! Щас мы с тобой, так вот, лёжа, две очереди, куда попало! Понял? По команде.
- Понял, - глухо, в лесной мусор и себе в бороду отвечает Гамаев, пожилой аварец, он лежит чуть слева от нас со Славкой.
- Славян, пока те не врубятся, что пальба в белый свет идёт, отползай к Валиду, возьмёшь у него гранатомёт, и шмальни в их сторону.
- Погоди, Ил, у нас же ни одного фугаса, кумулятивные только остались, - ну, шмальну, и хули толку, - сам рассуди, командир.
- Вот мы и вляпались сейчас поэтому! Рассуждают все у меня! Каждый суслик - агроном, блядь.
- Есть ползти к Валиду и произвести из РПГ-7Д выстрел по...
- Слав, не время, брось. Ты не дуйся, ты слушай: шмальнёшь, постарайся прицел повыше взять, даст Аллах, "гасконцев" мусором накроет. Во, опять притихли. Камешками, там, посыплешь их, - пока они там то да сё, я... Понял?
- Не понял! Опять, сука, сам. А я?
- А ты! Ты из РПГ лучше всех стреляешь, самородок. Слав, я тебя Христом Богом. Ну, готов?
- Ни хуя я не готов! Так. Погодь, я снайперку тут. Ладно? Ну, так, командуй.
- Переждём. Щас они, снова... перезарядятся.
И мы ждём, пока те, наверху, снова смолкнут, - очереди короче стали, - стволы греются, что ли, а может, патронов нет. Хорошо бы... Славка, покопошившись, освобождается от ремней, на которых у него как-то по-особенному подвешена СВД.
"Самородок, - с привычным восхищением думаю я, - надо же так стрелять, в его годы. Блядь, как же мне его всё-таки убедить, чтобы он в горы снайперку не брал, толку тут, в лесу от неё, самозарядной. Шишки он сбивает классно, это я как честный человек... А как заботливый командир. Чёрт, люблю я его, аж... Если что, не допустите, все наши Боги. Хотя конец сентября, в горах повыше листва уже попадала. Всё равно, лучше бы он с "Калашниковым", так бы мне спокойней".
Пора! Я резко перекатываюсь на спину, резко толкаю Славку коленом, резко выкрикиваю команду на абхазском, - это для тех моих, что лежат ниже и позади нас, - вжавшись узлом банданы на затылке в землю, - в камни, блядь! - и, чтобы не оглохнуть, прижав левое ухо к плечу, выталкиваю автомат поверх себя, плашмя, - ухватив левой рукой затыльник приклада, прижимаю его к животу и даю очередь. Зажмурившись, и тут же открыв глаза, смотрю, как вверх, кувыркаясь и разбрасывая злые золотые закорючки-искорки, летят из моего "калаша" гильзы. Всё
Не было у меня нихуя трети магазина, оказывается! Ладно, пальба идёт нормальная, а Славки уже рядом нет, - я отвожу свой автомат в сторону, снова переворачиваюсь на живот, - ебать, что ж такое, так мои мужики все патроны расстреляют! - чо там Славян? - ага! - я вижу, что он уже у тел Валида и Артура. Так. РПГ. Чуть выше, Сладкоежка!- Выше чуть, Сладцев! - надеюсь, он меня слышит.
Есть, - вижу! Ни черта не слышу, - мне заложило всё-таки уши очередью, которую я дал, - но я вижу! Позади Славкиных ног, - он лежит тоже, как и стреляющий куда-то вверх, лежащий слева от меня Гамаев, на боку, - и позади ног у Славки, вниз по пологому склону, переходящему в овраг, раскалённой струёй, странным горизонтальным смерчем завивая внутри себя тучку пыли, горящей палой листвы и мусора из лесной подстилки, бьёт выхлоп РПГ. Между стволами редколесья вверх по склону пошла, оставляя за собой серо-чёрный след, граната. Славка, умничка мой.
Пошёл! Я ору, чтобы все прекратили огонь, могут ведь меня! - особенно, те из моих, что лежат ниже, - но время! - и я, стиснув зубы, уклоняясь несколько вправо, не особенно пригибаясь, бегу наверх. Граната! Это громко, это я услышал. У меня привычно немеют губы, на скулах натягивается кожа. Так. Автомат в левую руку, палец на спуск подствольника. Тяжелый, сука. Приклад локтем, к боку. "Стечкина" правой достать. Умничка Славка, как он мне его закрепить посоветовал, предохранитель. Прямо, меж тех двух осин, что ли, чёрт их. Чо ж меня сверху-то не встречают. Это хорошо, а вот какая сука, какой горный козёл у меня сзади бьёт? Пули, блядь, по стволам этих осино-буко-вязов. Так, если я правильно прикинул, ещё правее. Я должен на них справа выскочить, сбоку, слева для них получается. Вот они! Пятеро, умничка Славка, пятеро. Ага, это тут у них два валуна, как бруствер, они за ними пригнулись, вот меня и... Заметили! Ну-ну.
Я вдруг чувствую, что у меня остановилось сердце, влёгкую, - ну, оно-то мне сейчас и ни к чему, - и я, не чувствуя сердца, перестаю дышать, - а это трудно, но ведь только так я не промажу. Всё происходит очень быстро, настолько быстро, что я и не успеваю подумать, осознать это "быстро", - я каждый раз после боя поражаюсь, как и насколько быстро всё это происходит, какое там, на хуй, "замедленное кино"!
Я увожу, - корпусом и прижатым к боку локтём, - ствол "калаша" влево и немного вверх, - выпрямляюсь и раскрываюсь, сука, - но это никак по-другому, - выпрямляю правую, прижатую к груди руку, и, не доводя даже до уровня глаз "Стечкин", жму на спуск, - я должен первыми успокоить двоих ближних ко мне "гасконцев", сначала одного, быстро, - и второго потом, ещё быстрее, пока.
Выстрел! Но вместо ожидаемого мною одиночного, глуховатого гавканья, "Стечкин" в моей вытянутой руке, на уровне груди, выдаёт тракторную очередь! Предохранитель, сука! Вместо одиночного, я по запару на "автомат" его. Пистолет в моей руке, слившись бешено мелькающим затвором в размытое пятно, дёргается у меня в руке, потом, отчаявшись вырваться из моей хватки, складывает импульсы отдачи от очереди в один, тягучий, и неспешно, но неудержимо уходит вправо и вверх, я зачарованно смотрю, как сплошной, неразрывной латунной дугой из него из него идут вправо же гильзы.
Но я попадаю! Не как хотел, но попадаю, - а эти пятеро очумели совсем, как кролики перед удавом, - да это и понятно, - ха, тоже за латунной дугой, отходами жизнедеятельности моего "Стеча". Первые дырки на груди ближнего ко мне, - так я и хотел, - вспухают и кровью дымятся, потом на плече. Похоже, прав Славка про хохлов, морда у этого вполне славянская, - потом очередь идёт выше и вправо, - бедро и пах лежащего выше и правее.
Бородатый какой-то, "казаче", и я холодным каким-то, не очень контролируемым мною, в общем-то усилием перевожу взбесившийся, дорвавшийся до ГЛАВНОГО, до того, для чего он сделан, до крови, "Стечкин" ниже, на третьего, - тоже борода, - и у него тут же, поверх его чёрной, как грузинская ночь беспросветной бороды, образовывается красная, с белыми осколками костей, с лохмотьями кожи по краям, сухая пока ещё, дырина от слившихся в один двух-трёх последних из двадцати непрерывных рыков "Стечкина". Блядь, да я слышу, кажись! - ну да, слышу, как на грани ультразвука визжит второй хохол, которому я "Стечкиным" по низу туловища прошёл.
Четвёртый! Ожил! Я кидаю в него опустевший, ставший бесполезным пистолет, прыгаю наружу из этой ямки-лощинки, за валуны, и промеж четвёртого и пятого гвардейцев, на лету уже, сажаю из подствольника. Гранату я, конечно, не вижу, а вот газы из подствольника, это прямо оставшимся двоим, в бороды. Мама! Больно как! Блядь, и бок, и пальцы, - только бы не сломал! И локоть - отдача, сука! Первый раз так, однако, блядь, и бедро! Это как, - это нижним ребром приклада и рукояткой что ли или это я так на камни приземлился? Задержка, чёрт, "лягушка" же у меня граната. Три, четыре. Всё. Блядь, перевернуться не успел, щепки какие-то на меня, камешки. Подальше откатиться, чтобы облачко газов от взрыва сторонкой меня. Фу, вонючий он, гексоген, и в горле жжётся, сука.
Так, ну что, посмотрим. Я, шипя от боли в пальцах левой руки, - фу-ух, целые, не сломал, - достаю из "лифчика" рожок и переменяю, наконец, в автомате пустой. Теперь, по уму если, надо бы слева к ним, в этот импровизированный окоп-блиндаж заглянуть, - да ладно, надоело всё. И я прямо через эти валуны, сквозь щель меж ними, смотрю, что там. Мда, называется "когда дым рассеялся". Бля-адь, а второй-то хохол жив ещё. Точно. Это он зря, это и нам, и ему лишние хлопоты. Цэ ж тэбе, казаче, тильки. Нормально, ему не до оружия, но.
Я перепрыгиваю за валуны, стараюсь не перемазаться, - хотя... да по хую. Собираю в кучу подальше стволы. Четыре целых, у пятого, - блин, новый какой-то, "Калашников", с рукояткой какой-то снизу на цевье, - м-м, ага, румынский, - у него приклад в щепки. А это что за такое, что за диво в моём саду камней? Так-так, - надо же, какие мы продвинутые к концу войны стали. "Заграница нам поможет", - свет западной цивилизации, все дела, сука.- Командир! Илья! Ты живой?! Блин, молчит. айда, что ли, Гамаев, посмотрим.
Славка, разумеется. Так, порядок. Надо бы хохла этого... Я критически рассматриваю дёргающиеся мелкой дрожью ноги моего "казаче", - агония, похоже. Ну, тем лучше, - если сам, значит, сам.
- Всё! - ору я вниз своим, высунувшись наружу. - Хана, майне камераден, чисто тут! Славка, возьми СВД и посмотри проход к ручью, Гамаев, с ним, за старшего! Остальные, - ко мне.
Я, свесив наружу ноги, усаживаюсь на валун, жду своих "камераден", слушаю краем уха, как хохол - да, похоже. Ну, и хвала Будде.
- Ого! Ебать-колотить. Жизнь пекова.
Вот ведь! Выпороть его мне, что ли?! Куда там.
- Тебе куда было сказано пойти, поганец? - сил орать у меня на Славку нет, и я стараюсь прошипеть, да толку от моего гадючьего шипения.
- А чо "поганец" сразу?! Ска-азано, подумаешь. Хрена там делать, у ручья, если кто там и был, удрали уже, - раз сюда, на пальбу, не притыкали. Да и не было там. Ил, ну чо ты, Гамаев же пошёл, он и посмотрит. Ух, ты, - как ты этому... всю башку ты ему, командир. Очередью-то, зачем бил, "Стеч" и одиночными...
- Слава, пусти. Ого, командир, - Дед, отодвинув Славку плечом, рассматривает яму эту. - Да-а. А эти двое точно не гвардейцы, прав ты был, Слава, УНА-УНСО, не угомонятся никак. Ладно, Илья, что с Валидом и Артуром делать будем? Рыть, что ли?
- Нет, Дед, надо их забрать будет, придумай что-нибудь, носилки там, что ли, какие-нибудь. Мишку возьми, ещё кого-нибудь. Так, мы возвращаемся! Тихо все! Наш участок чистый, эти хохлы, похоже, именно те, что съебались, когда мы позавчера с шахтёрами отряд Чошвили.
- Ну! - разумеется, тут же встревает Славка. - Я же и говорил тогда! Что двое из "Чушек" на Кодори потыкали.
- Всё, Сладцев? Я могу продолжать? - я надеваю зеркальные "Феррари", смотрю сквозь них на Славку.
- Да пожалуйста, - фыркает он, изящно дёрнув плечиком.
- Спасибо. Эти трое гвардейцев, - это я не знаю, кто такие, приблудные, наверно, сейчас они все пытаются к себе уйти. Так что, возвращаемся.
- А там что? - спокойно спрашивает Дед.
- А там, что прикажут. Пошлют, что скорее всего, нас на Кодори, я так думаю. Сейчас там горячо, туда же все недобитые от Сухуми, впритир к границе пытаются.
- Да по хую, что там "гасконцы" пытаются! - опять Славян, вот же! - Пытаются они, скажите, пожалуйста! Там сейчас эти, орлы наши горные из "Союза горцев" стоят, эти никого не пропустят! Достойные бойцы.
- Тебя бы вот к ним! На воспитание сдам им тебя, дождёшься.
- Чечены, - хмуро буркает подошедший Гамаев, он, как и большинство аварцев, и вообще, дагестанцев, к чеченцам относится насторожено.
- Гамаев, что там, у ручья?
- Чисто. Ну, как "чисто", - под хворостом "спальники", кострище рядом, а так, - чисто. О, Аллах! Да-а, командир. Пятеро. А "спальников" два, почему-то.
- Это хохлы. Ладно. Пачалия, срежь у гвардейцев эмблемы "Мхедриони", Полковнику их потом. Спускаемся все к ручью, привал два часа, и на хауз, майне герен - геноссен, я имел в виду. Игорь, Вась-Вась, Фазиль, - в охранение. Габдрахманов, хорошо бы у этих в рюкзаках чего похавать было, - будь другом, глянь. О, Слав! "Стечкин" мой, спасибо. Пачалия, в чём дело?
- Илья, этот живой, ебит его Львов мать! Точно, кровь толчками ещё.
- Валид тоже ещё был, когда я к нему подполз, - угрюмо отзывается Славка.
Мы все молчим. У меня дёргается щека, вот же.
- Да ладно, он уже сам на приходе, - цежу я сквозь зубы. - А впрочем, как угодно. Игорёха, Вась-Вась! Кому сидим?! Сказано, - в охранение! Фазиль! У-у, блядь, это заебись было бы, - к чеченцам нам встать, - они бы дисциплину вам.
Мы спускаемся к ручью, Славка что-то оживлённо рассказывает что-то про то, как ему кроссовку выхлопом из РПГ чуть не спалило, все посмеиваются. Мне чо-то, как-то... Ладно, проехали.
- Илья, погоди, я сказать должен.
Мы все оборачиваемся на замыкающего, как всегда у нас принято, Деда. Если Дед решил, что он должен сказать, мы должны его выслушать все - это Дед, это у нас так принято.
- Командир, это было... Командир, я такого не видал, ни разу. Ни в Афгане за полгода, ни тут, за два. Командир, это впечатлило. Вот, "Ил-2", я сказал.
Все смотрят на меня, а мне как-то чо-то, как-то мне до пизды. Но Славка. Он же совсем по-особенному смотрит сейчас и не столько на меня, сколько на мужиков, - он же мной гордится. Блядь, комок в горле - хорошенькое "до пизды".
- Да, Дед, я услышал, м-м. Дед, спасибо. Пошли. Эх, пожрать бы.
- Семь банок тушёнки и кило два сулугуни. Неплохо живут "Мхедриони".
- Это мы, Габдрахманов, живём. Действительно, неплохо! Сыр, надо же.
- Илья, а костёр запалим? Можно?
- Валяй, Слав, можно.
- Командир, погоди, ещё пару слов
Держи.Ни хуя себе!
- Дед...
- Держи, держи. Только так Славику, знаешь, чтобы он один съел, а то...
- Да ясное дело.
- ...а то он делиться сразу же начнёт со всеми, такой он у нас, - договаривает Дед, - он ведь у нас такой, обстоятельный он у нас.
До распада страны он был капитан-лейтенант морской пехоты Черноморского Флота Олег "Дед" Задирако.
- Спасибо, Дед. Я... Да что там, - спасибо, точка.
- Есть, точка, командир, - кивает мне наш тридцатилетний Дед. - Сейчас порубаем, перекурим, и я носилками займусь.
- Чего пригорюнился? - Славка изящно опускается на одну ногу, делает "пистолетик", потом усаживается рядышком со мной, под буком, всё-таки, по-моему. - Илюша, а у тебя "макароны" кончились? Для "Стеча"? Не ври, не ври, - кончились, кончились, я его когда поднял, затвор на задержке стоял. Держи, я со своего ПМ, восемь штук, правда, только.
- М-м, спасибо. Ох, ты ж! Славян! Я ж чего нашёл, блин, засунул я его, у этих подобрал, вот.
- Ого! А это чо такое? Илюш, а дай позырить, я таких и не... Мне?! Я... Ил... Ну, всё, всё. Спасибо, Илюша. Не, я так, я не шмыгаю. А как читается, Илюш, Гл... Глоцк что ли? Глок. "Glock-17". Хм, здоровый, как твой "Стеч" почти, а лёгкий. Как это, пластик? А-а, рамка, - понятно. Ил, это американский что ли? Ого, австрийский. А, вижу: Остеррейх, - это Австрия, да? Клёво! Чинная игрушка. Хм, чо, - так и называют, "пистолет XXI-го века"? Интересно, откуда "гасконцы" его надыбали. Думаешь? Да уж, "друзья", козлы их нюхали и свиньи облизали, - я бы на месте Запада, этого самого. Ну да, каждый на своём месте. А чо за патрон? Ну, этого сейчас и у нас полно, - если когда полно. А сколько сюда "маслят" надо? Так. Семнадцать? А в АПС твоём всё же двадцать. Ну, да, автомат. Не хуёво. Я тогда ПМ свой на ножик у Фазиля сменяю, - можно, Илюш? - на "хузбач" его. Да ну, мне нравится, национальная штучка. А куда он денется? Я же ему свой бинокль тогда не зажал, когда ты мне новый. Эх, скорей бы на базу, я так хочу... ну-у, ты понимаешь. Да я не краснею, иди ты! Ладно, тише. Во-от, неделю же мы с тобой, не это самое. Да. Это точно. Погодь, командир, а где тут предохранитель? Ого! Класс. Умеют, что тут скажешь, придумали, - на спуске, скажите, пожалуйста. Ну-у, может, ты и прав, в бою он и не особо нужен. А-а, вот чего ты очередью. Тетеря. Ой! Ил, гад! Ну, пиздец. Ладно, ладно, - тихо. Не буду я с тобой больше целоваться. Так я решил. Сейчас. Хм. Да? Ладно, буду. А ЭТО обязательно даже буду, - ёлки, Илюшка, я прямо щас готов, хочу. Ну, всё, всё. Смущается он, - скажите, пожалуйста! - "Ил-2" наш смущается.
Как же я люблю поганца! Непереносимо, до физической боли, до ломоты в висках. Славка "Сладкоежка" Сладцев. Никто не решится его назвать "Сладкоежкой" вне боя, - он и за меньшее убить может, был однажды прецедент, все запомнили, - такой он у нас, Славка, а я, - я называю, наедине. Совсем когда наедине. Я, улыбнувшись, протягиваю ему плитку шоколада.
- Слав, тут такое мнение у нас с Дедом возникло, - отметить твою призовую стрельбу из РПГ. Вот. Как результат, - прими скромные знаки признательности от твоего непосредственного командования. Моего, в смысле.
- Ха. Ты даёшь, Ил, "знаки". Надо же - шоколадка. А где взяли, неужто у этих? Надо же, "Бабаевский" какой-то. Хорошо живут "гасконцы".
- Да ты что, Славка, - это Дед. Деда, что ли, не знаешь, - стал бы он. Он же Военно-морская школа. Выменял, наверно, где-нибудь или... Для такого случая. Ты что?
- Да нет, я так. Ты не думай, я не плачу, так просто. Люблю я тебя, Ил, даже не знаю как! И всех, конечно, и Деда, - но ты... Ну, всё, всё. Э-хе-хе. "Бабаевский", держи половинку.
- Вячеслав! Ты что, со мной первый день что ли? Знаешь ведь, что я сладкое не терплю, - вполне безразличным тоном говорю я, стараясь не сглотнуть, вполне безразлично отвожу глаза (полный ведь рот слюны, сука).
- Да? Ладно. Не, Илюш, знаешь чо, я тогда Фазилю половинку отнесу, - можно? - ну, как премия будет, а то он, и правда, зажмётся ножик менять.
- Пошли вместе, - говорю я, стараясь ни даженьки не улыбнуться, не дайте, все наши Боги, мне щас улыбнуться! - Мне их снять пора, уходим скоро, пусть перекусят, чем осталось, а там, может быть, я и помогу тебе его уговорить.
- Да ну, командир, чего там.
Славка вдруг отчаянно смущается своего ребяческого, в общем-то, желания выменять у Фазиля его легендарный ножик, - хоть и собрался Славка меняться на очень даже серьёзную вещь, на свой "Макаров", - но ведь, как ни крути, - ребячество это. Боги, все наши Боги, как я люблю этого пацана.
- Пошли, Славян, пора их с охранения снимать, и уходить будем.
Я встаю, сейчас я уже для Славки не любимый его Илюшка, с которым можно всё, что угодно, - ВСЁ! - и о чём угодно, - обо всём, - сейчас я командир отряда, в котором он воюет, а он сейчас Вячеслав "Сладкоежка" Сладцев, снайпер нашего отряда, - и командую нашим отрядом я, Илья "Ил-2" Ласочев, а он ещё и мой, типа, ординарец, но, главное, он снайпер, - ну, пускай и с дурацким позывным, - но пусть вне боя рискнёт кто-нибудь его так... И Славка тут же вскакивает, - пошли, так пошли, сразу бы так и сказал, командир
Мы идём след в след, Славка впереди, разумеется. Я ведь так и не привык ни к этим горам, ни к этому лесу, - да, я по жизни горожанин, и хоть рядом с моим, таким странным Городом и есть горы, - но то совсем другие Горы. И очень даже хорошо, что я горожанин, это и в Сухуми было кстати и до того, в Гагре когда мы... А Славка, - он тут, в этих горах стал взрослым, он в свои года про другие горы не очень-то и понимает. И про мирные города, большие и не очень.
Мой, далёкий такой, странный до миража, сразу на двух континентах стоящий, мастеровой, стальной город, построенный железными людьми, собравшимися для этого со всей огромной и бывшей тогда единой страны, у подножия самого большого в Мире куска железа, на месте старой пограничной казачьей крепости, чёрные вороны которой, живущие триста лет, помнят Пугачёва.
Какой там, у меня, ветер. Особый, горький и свежий, из степи приходящий, со стороны изначальной родины Ариев, приходящий из самого Аркаима, ласкающий в нём могилы, в которых похоронены головы родителей и соплеменников Заратустры, после прокатывающийся над Уралом, бьющийся в Южные отроги спокойных, таких непохожих на здешние, моих гор. Самых богатых в Мире. Рассыпавших свои агаты, малахиты и изумруды далеко в степь на Восток. Запах полыни, все запахи этой степи, пепельными волнами ковыля ткнувшейся с разбегу в подошву самых старых в нашем Мире гор.
Скоро всё закончится, и мы со Славкой поедем ко мне в Магнитку. Так мы решили. Давно уже, целую вечность назад мы со Славкой так решили - полтора года назад. Как только у нас всё началось: наша Любовь, наша верность, наша жизнь, которая навсегда, - когда началась наша новая жизнь, тогда мы так и решили, - жить будем в странном моём городе, - надо же, Илья, агаты прямо на школьном дворе! Когда это всё, война эта, которую я выбрал для себя сам, война, которую Славка со своей погибшей мамой не выбирал, не ждал и не хотел, - когда она закончится, эта священная для нас война, сделавшая нас со Славкой мужчинами, - когда эта проклятущая, принёсшая мне счастье война закончится, - тогда мы со Славкой уедем ко мне, в Магнитку.
Я смотрю в Славкин стриженый, выгоревший за лето почти добела - а так-то золотистый - затылок и меня топит нежность. На грани выносимости нежность: больно и сладко. Хм, "Сладкоежка". Интересно всё-таки, какие у него станут волосы, когда отрастут? Волнистые, прямые, кудрявые? Сам-то он не помнит: почти всю жизнь (да всю свою юную взрослую жизнь!) он живёт так - коротко стриженным легионером маленькой страны, испокон времён называемой жителями "Страной души", занявшей совсем немного места в горах на берегу Чёрного моря.
Блин, помыться бы ему надо - всем нам надо помыться - ручей. Одно название. Вот у нас на Урале... Озёра... Ильмень. Ха, как я Славку первый раз купал, когда отбил его у этого выблядка, у Томаза, гори он во всех преисподних. Горит, наверно, я же его... Как тогда удачно вышло, как он на нас напоролся. Славка, завшивевший, забитый людьми Томаза, затраханный самим Томазом. Блядь, ненависть - это сильное чувство. Ну, Любовь посильней, всё же. Моя, Славкина...
Война. А что - война?! Можно, разве, на войне стать таким, каким был этот Томаз? Другие же такими не стали. "Сладкоежка" мой вообще самым лучшим становится, - и какое счастье, что со мной, у меня на глазах, на моей груди. Да, жаль, не часто у нас это с ним - война. Скоро всё закончится - тогда и... Уедем, учиться Славке надо, мне университет заканчивать надо - много чего нам со Славкой надо и это всё у нас будет! Мы же так решили. И навсегда. Это тоже так мы решили со Славкой. На всю жизнь и дальше - смерти ведь для нас нет вовсе, - это мы со Славкой знаем, в этом я сегодня в очередной раз убедился с автоматом, зажатым левым локтём, со "Стечем" в правой. Нет, смерть - это не для нас.
Славка забирает по этой, непонятно каким зверьём оставленной тропке, - кабаны? - левее, там, на спуске в распадок, которым мы сюда пришли, должен быть Фазиль с мужиками. Славка показывает мне отметку выше по склону, там мы шли, я ему улыбаюсь, он снова идёт вперёд. Это последняя в жизни моя улыбка, которую видел Славка. Это был последний наш взгляд, которым мы с ним в жизни обменялись, - много было всяких взглядов, и даже сорились когда, - злых даже иногда, - но это всё были взгляды. А этот стал ПОСЛЕДНИМ.
Сейчас Славка, рассеяно думающий об этой своей, ребяческой мене "пестик на ножик", заденет растяжку, неизвестно кем и неизвестно когда поставленную тут, на этой, непонятно кем проложенной тропке, - козы? - и граната на конце растяжки, проволока, задетая подпаленной Славкиной кроссовкой, выдернет у гранаты чеку, и граната через положенное ей Богом Изобретателем время взорвётся. Славке достанет этого времени, секунд этих, чтобы вернуться из своих юношеских мечтаний об этом дурацком, - таком красивом, серебром и рогом тура отделанном ножике, - вернуться сюда, ко мне, в эти проклятые горы.
И он успеет меня оттолкнуть, - эх, Сладкоежка, учили мы тебя, учили, уж если задел чего, по запару, ногой, - всё! - вались сейчас же! Падай. А упаду я, упаду от Славкиного толчка, - последнего в жизни нашего прикосновения, - а он левым боком примет всю группу осколков, идущую в наш сектор. Почти всю. Мне достанется совсем ничего: в грудь, и в бедро - пустяки, и после худшего выживают.
Славян... зачем?.. что же ты, мы же вместе... Славка, мы должны вместе, понимаешь, мы же... Славка Сладкоежка, родной...
Обсуждение рассказа
Добавить комментарий
Комментарий появится на сайте после проверки модератором.