В субботу пенсионер Плохов сидел на крыше своего старого домика и оценивал ущерб, который причинил ему недавний ураган. Собственно, крыши, как таковой, не было. Осталась только обрешетка и стропила. Он смотрел и считал в уме, сколько ему понадобится рулонов рубероида, чтобы эту крышу перекрыть. С крыши хорошо видно, а если осторожно встать, то видно еще дальше. Закончив печальный осмотр, Плохов встал, обозрел окрестности и заметил, что по проселочной дороге пылит чей-то желтый автомобиль. Когда машина подъехала ближе, оказалось, что она тянет за собой прицеп, полный всякого барахла. Наконец она остановилась возле дома Плохова. Из нее вышел худощавый парень и помахал Ивану Егоровичу рукой. «Вы домик не сдадите на месяц?», – крикнул молодой мужчина.
— Сдам. Отчего же не сдать?
— А сколько?
Машина была плохонькая, какой-то корейско-казахстанский пучеглазый клоп, прицеп вообще советский ММЗ. Поэтому Плохов решил с молодежи три шкуры не драть, тем более, что пустых домов в деревеньке хватало и без Плоховской избушки.
— А привезите мне десять рулонов рубероида, крышу поможете починить, и живите хоть все лето.
Парень, кажется, обрадовался, наклонился к щели в пассажирском окне и размахивая руками, начал с кем-то говорить и в чем-то убеждать. Наконец длительные переговоры закончились, и из машинки вылезла девица, худая, в блестящей блузке и коротких белых шортах. Стало быть, городская, да и парень, похоже, тоже. Только вот под блузой у нее наблюдалось какое-то трепыхание, словно две существа, тыкаясь острыми мордочками, хотели проткнуть тонкую материю, вылезти и никак не могли. Парень и девушка освободили салон, очистили от мешков и баулов и бегом перенесли все в дом. Парень уехал за рубероидом в райцентр, а девица подошла ближе и воззрилась на Ивана Егоровича.
— Можно я к Вам, туда?
Она показала тонкой рукой на крышу.
— Лезь, если не боишься.
Она бодро тряхнула светлой стриженой головой.
— Не боюсь!
— Ну, забирайся тогда, коли смелая!
Спустился Егорович на край обрешетки, подал девице заскорузлую от трудов руку и заодно посмотрел, что у нее там трепещется, под материей, то есть. Симпатичные бананчики оказались, болтаются, стукаются друг о друга. Так и просятся в руку. Да...
помог Иван Егорович забраться девице на крышу, усадил на доски рядом с собой, а сам ненароком глянул на соседний дом, как там Вера Кузьминична, не смотрит ли. Оказалось, смотрит, и внимательно, из-под руки, ну, да ладно. А девица прилегла на смолистые доски, не боясь испачкать свои красивые одежды, и выставила к небу острые коленки.
— Хорошо у вас тут, и загорать можно!
— Так загорай, кто ж тебе мешает.
— А не заругаетесь?
— Не заругаюсь, еще и похвалю
Ухватил ее за тонкую талию Иван Егорович, а когда она блузку стянула, прихватил и бананы в горсти мозолистые.
— Как звать-то тебя, красавица?
— Ефимия. Ефимия Белогорская. Мама Фимой называет.
Крепко держал за грудки Фиму, может, даже слишком, потому что задрожала она, когда спустила шорты с худых бедер. А под шортами ничего и не было, кроме робкой светлой поросли...
В свое время насмотрелся Иван и на тощие девчоночьи ноги, и на сисички, и на писечки. Поначалу ребятня купалась вся вместях, особо не разбирая, кто из ху. Но потом, когда подошли года, стали парни и девушки купаться отдельно, что, впрочем, не мешало подсматривать друг за другом из кустов ивняка. Да и девки знали, что смотрят за ними пацаны и работают руками при этом. Да и пусть смотрят, лишь бы не сильничали. И по согласию не многие хотели. Страшно было «в подоле принести»...
А тут Фима лежит на обрешетке, и, как цветок лилейный невиданный, «бутончик» раскрывает! А тычинки у нее тоненькие, реденькие, а «пестик» заметный, выдающийся, так и просится в губы. Втянул Егорыч «стебелек» что было сил в рот, выгнулась девушка навстречу его ласкам, да чуть не упали они с крыши. А тут и паренек подрулил на машинке с прицепом, полным черных рулонов. «А мы тут загораем!», – крикнула Фима с крыши, крепко держась за солдатские бриджи Егорыча как раз там, где ноги сходятся.
— А мы крышу ремонтировать сегодня будем? – несколько недовольно спросил парень.
— Будем-будем! – пообещал Плохов. – Вот только девушку твою спущу. - Иди, милая.
— Это когда она девушкой была, – ответил парень. – А теперь жена моя!
Ишь ты, молодежь пошла, подумал Иван Егорович, молодые да ранние.
Фима бодро привстала и скинула вниз свою одежонку.
— Сейчас спущусь, Сереженька, сейчас!
Плохов помог ей спуститься с крыши и передал из рук в руки молодому мужу. Фима подобрала белые шорты и цветную блузку и ушла в дом, а Сергей полез, было, на крышу, но Егорыч его остановил.
— Подай мне гвоздей шиферных побольше, молоток и раскатай на земле первый лист.
К ночи они покрыли рубероидом крышу, Сергей ушел спать, а Иван Егорович Плохов, наслушавшись жениных упреков в любвеобилии, проглотил нехитрый ужин и приготовился отойти ко сну, то есть бросить кости на топчан. Вера Кузьминична включила любимый сериал «Соседи» и молчала, а Егорыч, в одном исподнем, стоял у нее за широкой спиной и думал: «Как можно смотреть такую хрень? Все же придумано, из пальца высосано, где правда жизни?». Она уже собрался распустить шнурок у ворота жениной рубахи и задать хорошую трепку ее толстым сиськам, как вдруг заметил в незанавешенном окне что-то белое. Это белое скреблось и стучалось.
— Ваш телевизор не работает, – жалобно сказал Сергей, когда Плохов распахнул окно, впустив в горницу ночную прохладу
— А вы приходите к нам, – неожиданно ласково сказала Вера Кузьминична, не отрываясь от экрана, где супруги с упоением молотили друг друга. – И нам веселее будет.
Через две минуты молодые уже стояли в горнице на цветастом половике, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, Фима смотрела на экран, а Сергей голодными глазами – на стол, где остатки ужина ожидали, когда их отправят на корм свинке или доедят. Плохов кивнул на стол, давай, мол, работай, тот схватил ложку, а Егорыч наполнил стопки травяной настойкой, которую делала на самогоне Вера Кузьминична. Она оторвалась от сериала ( ! ), уступив насиженное место Фиме, достала из серванта еще две рюмки, а Иван Егорович, удивившись сему факту, их наполнил тоже.
— Ну, со знакомством! – сказала жена, поднимая рюмочку синего стекла.
И лихо опрокинула первой. Что тоже было удивительно, поскольку она пила только по праздникам и на поминках.
Фима досмотрела серию и присоединилась к тройке. Беседа оживилась, и вскоре выяснилось, что женаты молодые студенты с филфака университета всего год с небольшим, и приехали в деревню, чтобы здесь на вольном воздухе попрыгать на Купалу нагишом через костер, ну, и поваляться на зеленой травке тоже. Вскоре Кузьминична полезла в подвал за второй бутылочкой, а Фима пересела от мужа к Ивану Егоровичу на колени. Увидев такое дело, вернувшаяся из «местной командировки» Вера Кузьминична тоже всей тушей плюхнулась на колени к Сергею, намертво пригвоздив его к стулу. «А пойдем-те через костер прыгать!», – полузадушенным голосом предложил молодой муж, и, хотя до дня Ивана Купалы оставалась еще неделя, все дружно согласились.
Костер удался на славу. Пламя от сухих сучьев взметнулось, казалось, до небес, и Кузьминична (она вообще сегодня была в ударе) вдруг затянула: «Взвейтесь кострами, синие ночи, мы, пионеры, дети рабочих!». Сережа и Фима, несмотря на то, что были интеллигентами в пятом поколении, дружно подтянули, и весь неливерпульский квартет допел гимн пионерии до конца. К этому времени костер немного попритух, и молодежь, разнагишавшись, запрыгала сначала возле, а потом и через него. Первой прыгала Фима, и Иван Егорович пошел ее ловить с другой стороны жаркого пламени, и поймал бы, если бы не Сергей, а за ним и тучная Кузьминична, придавившая всех троих. Обладая врожденной стыдливостью, она прыгала в длинной рубахе, которая на ней загорелась, и Сережа и Иван принялись гасить тонкую ткань содержимым своих мочевых пузырей. К ним присоединилась и Ефимия, которая сделала «желтое дело» Вере Кузьминичне на лицо, чему та была изрядно удивлена, сказав: «Ой, дождик пошел тепленький!». Затем Сережа и Иван Егорович стащили с Веры Кузьминичны испорченную рубаху, едва не оторвав ей голову неразвязанным воротником на шнурке. К тому времени костер совсем погас, а Плохов вдруг ощутил себя лежащим не на Вере, а на Фиме, тараня ее своим «отбойным молотком», и которая вдруг сказала: «Если у меня родится маленький, я назову его Иваном Ивановичем». Сергей тоже не остался в долгу и занялся Верой Строговой, но из-за темноты и неопытности перепутал и вошел не туда. Вера на мгновение пришла в себя и, сказав: «А спички обсеривают серой!», снова ушла в царство Морфея. Потом они с Сережей поменялись.
Дело кончилось тем, что Иван, как самый крепкий, унес супругов Белогорских в сданный им домик и сложил на крыльце как дрова. Они еще немного покопошились на жестких и грязных досках и вскоре уснули, обнявшись. Спали и Вера с Иваном, но в куда более лучших условиях – в своем доме и на топчане...
KROT1 пишет:
ИСФИСФЕЙ АЛЕБАСТРОВИЧ СИНЕМЯТАЧКИН ТАМ БЫЛ И ВЫПОРОЛ ЕЁ ОН ПОРОЛ, ОНА СМЕЯЛАСЬ ПОТОМ ВСТАЛА И ОБЕЩАЛА ХОРОШО СЕБЯ ВЕСТИqwerty пишет:
крутоhabibhon пишет:
Хороший не забываемий рассказArevuare пишет:
Кажется, я впервые влюбился в автора.. Хочу тобой также владеть, где бы ты ни была!Серж пишет:
Просто волшебноЛеушин пишет:
Немного сумбурная, как жизнь, история о Любви, почему то запавшая в душу..Максим пишет:
Отличный, чувственный и романтичный рассказ о сильной любви(которая, уверен, пройдёт любые испытания)! Я хотел бы такие отношения с моей мамой и девушкой - стать их верным куколдомКунимэн пишет:
Лучше бы бабка не пердела )))Илья пишет:
Спасибо за рассказ!Получил удовольствие и воспоминания нахлынули…Олег пишет:
Ну зачем самоедство? Ну переспал, ну доставил ей удовольствие! А совесть должна спать.Monika09 пишет:
Я была в шокеРаФАэЛь 145 пишет:
фуу!! из-за того, что сестра и парни издевались над парнем, которым им жопы лизал - этот рассказ получает худшую оценку! ненавижу такие рассказы! особенно, когда лижут волосатые грязные пацанские жопы! фу! та и сестра хороша, тупорылая! ей лишь бы потрахаться, дура конченая!PetraSissy пишет:
Классный рассказ.Хотелось бы и мне такDen пишет:
С нетерпением жду продолжения больше извращения и лесбийской любви принуждения.ВладО пишет:
Жили на первом этаже, а другие в подвале жили? Жаль в рассказе правды нет.